Президент Роснефть. Президент роснефти


Вице-президент «Роснефти» уволился через четыре месяца после назначения :: Бизнес :: РБК

Как стало известно РБК, «Роснефть» покинул глава нового департамента нефтегазохимии, вице-президент Игорь Соглаев. На этой должности топ-менеджер проработал меньше четырех месяцев

Игорь Соглаев (Фото: Роман Яровицын / «Коммерсантъ»)

​«Роснефть» покинул глава нового департамента нефтегазохимии, вице-президент Игорь Соглаев, рассказали РБК два человека, знакомых с его подчиненными, и знакомый самого Соглаева.

Соглаев написал заявление «по собственному желанию» и покинул компанию в пятницу, 13 октября, сказал один из собеседников РБК. Другие два собеседника говорят, что Соглаева уволили в начале недели. Представитель «Роснефти» отказался от комментариев.

О создании нового департамента нефтегазохимии и о том, что его возглавил Соглаев, «Роснефть» объявила в июне. Нефтегазохимия — новое стратегическое направление для «Роснефти», говорил глава компании Игорь Сечин на собрании акционеров 22 июня. «Роснефть» хочет увеличить долю нефте- и газохимии в общем объеме нефтеперерабатывающих мощностей компании до 20%, говорил Сечин. Нефтегазохимическое подразделение «Роснефти» должно будет превысить по размеру «Сибур», говорил РБК человек, близкий к нефтяной компании.

«Роснефть» планирует активно развивать нефтегазохимию на базе трех кластеров, рассказывал Соглаев на сессии Российской энергетической недели 4 октября. «По нашим расчетам, общая сумма инвестиций в три кластера будет составлять около $30 млрд», — говорил топ-менеджер. Речь об инвестициях «Роснефти» и ее партнеров до 2025 года, сумма включает проектное финансирование, объяснял он.

Первый кластер — Поволжский с двумя «точками приложения усилий» в Самаре и Уфе, указывал Соглаев. Здесь компания планирует построить полимерный комплекс и выпускать ежегодно 2,5 млн т этилена, а также пластиков «ароматического ряда». Также компания планирует развивать «Уфаоргсинтез» («дочка» «Башнефти», подконтрольной «Роснефти») и интегрировать площадку с самарскими и другими заводами. Второй кластер — Восточносибирский — может быть создан вместе с китайской Sinopec с центром в Богучанах Красноярского края и на базе Ангарской нефтехимической компании (АНХК). Третий кластер будет создан на Дальнем Востоке, где «Роснефть» планирует построить Восточную нефтехимическую компанию (ВНХК).

Соглаев, который до прихода в «Роснефть» возглавлял крупное нефтегазохимическое предприятие «СамараНефтеОргСинтез» (САНОРС), работал на новой должности недолго — меньше четырех месяцев. По словам двух собеседников РБК, недовольство руководства «Роснефти», в частности, вызвало излишне детализированное выступление топ-менеджера на РЭН. Но стало ли оно причиной ухода Соглаева, они не знают. Топ-менеджер ушел, чтобы заняться личными частными проектами в нефтехимической отрасли, рассказывает еще один источник.

www.rbc.ru

Президент Роснефть | Intersection

Многие столетия история писалась как история деяний вождей и монар­хов – им посвящались страницы книг, их именами называли эпохи, по годам их правления вели летоисчисление. Позже вектор резко сменился на противоположный: творцами истории были объявлены массы, воле которых отдельные личности могли противостоять в исключительных случаях и, как правило, не слишком долго. Однако затем история произвела своего рода разворот и снова сделала отдельных людей ответственными за перипетии общественного бытия. Но в разном контексте.

С одной стороны, возникли общества, в которых история прошла круг, если так можно сказать, в одной плоскости. В таких случаях «оказалось», что стремления и цели масс адекватно и полно выражаются вождем, которому удается поднять их на борьбу с реальной или воображаемой угрозой; привести к настоящему или иллюзорному достижению; сплотить вокруг значимой или бессмысленной задачи. И быстро выяснилось, что диктаторы та­кого типа могут быть даже более жестокими и непримиримыми, чем преж­ние – потому что наделение властью «народом» опьяняет больше, чем пом­а­зание Божие. Значительная часть ХХ века, да и начало XXI-го, во многих странах прошла под знаком авторитарного популизма, причины и последствия которого лучшие умы человечества будут осмы­сливать еще долгие годы. Возврат от подобного стиля управления к относительной нормальности занимал долгие десятилетия – и слишком часто для этого требовались революции или войны не менее жестокие, чем приводив­шие авторитарных правителей к власти.

С другой стороны, появились общества, в которых история прошла похожий круг, но вывела их на совершенно иной уровень. Здесь решающий голос принадлежал лицам, также не избиравшимся демократическим образом, но занимавшим иное положение – юристам. 17 мая 1954 года решение Верховного Суда США по делу «Браун против Департамента образования города Топика» сделало сегрегацию по расовому признаку в образовательных учреждениях незаконной, де-факто введя в действие 14-ю поправку к Конституции США, принятую еще в 1868 году. 30 июня 1971 года другое решение Верховного Суда, на этот раз по делу «Нью-Йорк Таймс против Соединенных Штатов», подтвердило право прессы на публикацию любых имеющихся в ее распоряжении материалов, в том числе и считающихся сек­ретными. 5 февраля 1963 года Суд Европейского сообщества в деле «Компания Ван Гент энд Лос против Налоговой службы Нидерландов» (EurLex C 26/62) объявил незаконными им­портные пошлины на товары, перемещаемые из одной страны ЕЭС в другую, введя в действие таможенный союз, формально установленный 12-й статьей Римского договора в 1957 году. Имена людей, вынесших эти решения, сегодня не вспомнит никто, кроме профессиональных историков юриспруденции, но они изменили мир больше, чем президенты и диктаторы.

2017 год в России завершается на очень интересной ноте.

С одной стороны, недавно мы все услышали о «вызвавшем выдох облег­чения» решении президента Путина баллотироваться на очередной срок. С другой стороны, в ближайшие дни два российских суда – арбитражный и общей юрисдикции – готовятся вынести решения по наиболее резонансным делам последнего времени: о претензиях (постоянно растущих) компании «Роснефть» к АФК «Система» и по обвинению в гигантской взятке, полученной бывшим министром экономического развития Алексеем Улюкаевым от руководства той же «Роснефти». Убежден, что вердикты, которые будут оглашены судьей Галиной Столяренко в Челябинске и судьей Ларисой Семеновой в Москве, окажутся намного более значимыми, чем голоса тех 70% от 70% активных россиян, которыми 18 марта 2018 г. будет переизбран Путин.

Вопрос, решающийся сегодня в этих судебных инстанциях, намного важ­нее, чем вопрос о том, насколько обеспеченной личными средст­вами окажется будущая жизнь Владимира Евтушенкова, и насколько обеспечены государст­венными станут оставшиеся годы Улюкаева. Вопрос, на который вскоре мы все получим ответ, состоит в том, существуют ли в стране какие бы то ни было правила, ограничивающие возможность людей, действующих от име­ни государства, принимать любые угодные им решения.

В первом случае проблема в наименьшей мере касается Евтушенкова (хотя сам он волен считать иначе). Она возникла в 2002 году, когда правительство Республики Башкортостан приватизировало ряд предприятий нефтяной и нефтеперерабатывающей промышленности региона, которые, пройдя через несколько никому неизвестных фирм, в итоге оказались под контролем сына главы этого субъекта федерации. Через семь лет, когда в резу­льтате сугубо демократических процедур президент Муртаза Рахимов начал готовиться к уходу от дел, данный актив был продан московской акционерной финансовой корпорации «Система» уже за $2,5 млрд – и вот этот эпизод и был сочтен «присвоением или растратой и легализацией денежных средств, приобретенных преступным путем». Но возникает вопрос: кто что легализовал? АФК «Система» легально заработала деньги, потраченные на выкуп «Башнефти». Сын президента, ныне жи­вущий в Австрии, вероятно, действительно мог не заплатить налоги с при­были – но при чем тут компания и ее новый собственник? Единственное, в чем можно усмотреть основание для оспаривания всей цепочки сделок – это незаконная приватизация 2002 года. Однако в приватизации учас­твует не то­лько покупатель, но и продавец. И именно на нем лежит ответственность за обеспечение законности сделки и ее реализацию в инте­ресах государства. Было ли предъявлено обвинение хо­тя бы одному феде­ральному или региональному чиновнику, непосредстве­н­но ответственному за комплекс сделок, которые и создали саму «Башнефть»? Нет, не было. Таким образом, не касаясь вопроса о том, пострадала ли и насколько «Роснефть» при покупке данного актива, можно четко сказать: государство, обвиняя ряд предпринимателей, не намерено отвечать за свои собственные действия – ни за приватизацию 2002 года, ни за приватизацию 2016 года (хотя все свидетельствует о том, что в одном из случаев его представители преступно недооценили актив, а в другом – не менее преступно переоценили). Иначе говоря, государство сто­ит в России оче­видно выше закона.

Во втором случае ситуация оказывается еще более занимательной. На этот раз вопрос состоит даже не в том, кто прав (а точнее – кто имеет хоть какие-то права) – государство или бизнес, а в том, какие градации правосубъектности существуют внутри самого этого государства. Даже вопиюще абсурдное обвинение Михаила Ходорковско­го в том, что он украл больше нефти, чем добыла его компания, по крайней мере на ментальном уровне находило определенное основание о том, что ему к моменту ареста удалось стать самым богатым человеком страны. Ситуация же с Улюкаевым не базируется ни на одном доказательстве, которое изобличало бы его как человека, вымогавшего взятку и четко понимавшего, что именно находилось в тот злосчастный вечер в переданном ему чемодане. Здесь мы сталкиваемся с очень рельефным проявлением того, что внутри самой российской властной элиты существуют неформальные градации, в зависимости от которых человек считается либо неприкасаемым, либо может отправиться в тюрьму практически в любой момент, когда этого потребуют интересы «вышестоящего начальства». Подобное в нашей – да и не только в нашей – истории случалось неоднократно, но это не только никогда не приводило к формированию устойчивой системы управления государством, но и провоцировало умножение числа подобных случаев, которое уже не останавливалось без смены режима.

Оба монументальных иска с участием «Роснефти» очевидно нарушают базовое положение любой правовой системы: равную ответственность граждан и институтов пе­ред законом. Нельзя оспаривать последствия сделок, не оспорив их самих – и реальными адресатами исков в арбитражных судах должны быть чиновники Башкирии и федерального Росимущества. Нельзя отделять получателя взятки от взяткодателя, обвиняя только одну из сторон. Позволив одной из крупнейших государственных компаний по своему желанию определять правых и виноватых, российское государство поставило себя в исключите­ль­но сложное положение, «выталкивая» само себя из правового поля без вся­кого на то мотива и основания. При ближайшем рассмотрении нынешние знаковые процессы оказываются намного деструктивнее обоих дел «ЮКОСа», и очень печально, если власти этого не понимают.

intersectionproject.eu

Вице-президент «Роснефти» Аврил Конрой – о России, Игоре Сечине и работе на государство

А что, собственно, в случае с «Роснефтью» иначе?

А. К.:  Знаете, может быть, дело во мне и я все для себя упрощаю. Но я мало об этом задумываюсь. Передо мной стоят профессиональные задачи, и я должна делать свою работу хорошо. К примеру, сейчас моя задача — повысить экономическую эффективность бизнеса. И если честно, я просто стремлюсь хорошо делать свою работу. За это мне платят.

Как вам работается с Игорем Сечиным?

А. К.:  Я считаю его чрезвычайно профессиональным человеком. И хотя я не общаюсь с Игорем Ивановичем каждый день, его поддержку в рабочих моментах ощущаю постоянно. Он очень много работает. И так здесь работает весь топ-менеджмент.

Что особенного в работе с ним?

А. К.:  Из личного опыта могу сказать, что он предпочитает владеть фактами, опираться на проверенную информацию. Надо не истории ему рассказывать, а объяснять ситуацию как она есть. Я понимаю и разделяю такой стиль работы.

Вы говорите с ним по-русски или по-английски?

А. К.:  По-русски. Я говорю по-русски со всеми коллегами по «Роснефти».

Вы очень хорошо говорите по-русски. Как вы выучили язык?

А. К.:  Когда я приехала в Россию много лет назад, была ужасно наивной и совершенно не представляла себе, что люди здесь не говорят по-английски. Русский — непростой язык, но и ирландский язык непрост, кельтская группа, со своей сложной грамматикой.

Я учила русский не самым обычным способом. В то время я работала в магазине и как-то раз предложила нашему охраннику: «Ты будешь учить меня одному слову на русском языке в день, а я тебя — одному слову на английском». Мы так и поступили. Между нами было в некотором роде состязание — кто больше слов сумеет выучить. Через два года я решила устроиться на новую работу и меня пригласили на собеседование. Представитель компании, он был родом с Кипра, но блестяще говорил по-русски, сказал, что знание русского — обязательное условие для приема. Я наняла репетитора и три недели интенсивно занималась каждое утро. На первом же занятии сказала преподавательнице: «Я никогда не научусь рычать «Р» по-русски» (сейчас, 21 год спустя, я по-прежнему правильно этот звук выговаривать не умею). Но зато я люблю петь и обожаю поэзию. И она стала учить меня русским песням и стихам. Тогда я смогла начать использовать свой словарный запас. Через три недели я снова пошла на собеседование, и на этот раз мой русский был достаточно хорош.

Я правильно расслышала, вы в России уже 21 год? Почему вы сюда приехали?

А. К.:  Я всю жизнь работаю в розничном ритейле. Сразу после окончания школы я училась по этой специальности, затем пошла на работу в магазин. Через десять лет я подумала, что в жизни должно быть что-то большее, чем то, что у меня было тогда. Однажды мой коллега пошел на собеседование, он хотел устроиться на работу за рубежом. Ирландия — маленькая страна. Для меня «работать за рубежом» значило примерно то же, что «работать в Лондоне». Когда он вернулся с этого собеседования, подошел ко мне и сказал: «Ты профессиональнее меня, у тебя гораздо больше опыта. Им нужна ты…» Я решила: «Ну что ж. Можно попробовать». Мне позвонили из небольшой ирландской компании, которая одной из первых после распада Советского Союза пришла в Россию и стала заниматься организацией бизнеса. Они искали человека с опытом работы в ритейле. Но когда я пришла на собеседование, я совершенно не понимала, что речь идет о работе в России. Хотя во время нашего разговора несколько раз упоминалось, что придется работать «за рубежом». В какой-то момент меня прямо спросили: «Вы понимаете, что это работа в Москве?» Недолго думая я ответила, что готова к переезду. Речь шла о рабочем контракте длиной всего в год. Потом я должна была вернуться обратно в Ирландию и там продолжить работу.

Но вы не вернулись?

 А. К.:  Честно признаюсь, первый год в России был очень сложным. Скорее всего потому, что я не знала языка. Но как только я смогла немного заговорить по-русски, мне открылось много привлекательного. Тут феноменальная культура, литература и все остальное. Я люблю русскую архитектуру. Я люблю Москву. 21 год назад город был совсем другим, но и сейчас тут много красивых, старых зданий. Вообще меня захватило ощущение того, что я в большом городе. Я ведь родом из небольшой деревушки, где всего 18 000 жителей, все друг друга знают. С момента моего приезда много чего произошло. Но я до сих пор здесь. Россия была ко мне чрезвычайно добра. Можно сказать, я выросла здесь. Здесь я встретила мужа, здесь родились мои сыновья, им сейчас 10 и 12 лет. Точнее, родились мои сыновья не в России, но они живут в России всю свою жизнь — с двухмесячного возраста.

Ваш муж русский?

А. К.:  Нет, он с Кипра. Но познакомились мы в России.

Вы короткое время учились в Институте нефти и газа имени Губкина. Чему?

А. К.:  Ну давайте откровенно скажем: когда я пришла в BP в 1998 году на пост директора по организации торговли сети АЗК ВР, у меня были лишь отдаленные представления о том, как устроен корпоративный мир. Да, я имела отношение к самому крупному семейному бизнесу в Ирландии, но никогда не работала на крупную корпорацию.

В моей семье принято было учиться. Я родилась в середине 1960-х. Нас в семье было пятеро детей. Когда мне исполнилось 11 лет, я уже потеряла обоих родителей. Я жила с тремя сестрами и братом самостоятельно с тех самых пор. Все в своей жизни организовывали сами и постоянно должны были чему-то учиться. Формально наш дядя был опекуном, но на практике мы, за исключением брата, жили самостоятельно, отдельно. И мне кажется, у каждого из нас было внутреннее стремление к тому, чтобы стать успешным. Сейчас я прохожу обучение для руководящих работников.

У вас за плечами амбициозный проект — BР был первым международным брендом автозаправок, который появился в Москве. В 1990-е премиальные автозаправки западного образца были революцией. Вы это понимали?

А. К.:  Это действительно уникальное достижение для российского рынка. Это сегодня водителей не удивить возможностью выпить чашку кофе на заправке, а в 1996-м, когда мы открывали первую АЗС под брендом ВР, это была, не побоюсь этого слова, революция. Если говорить о моей работе не усложняя, в конечном счете она вся про стандарты. Да, иногда мы бываем слишком зациклены на стандартах. Я, к примеру, настоящий маньяк в том, что касается туалетов на АЗС. Когда встает вопрос, какая самая большая проблема в инфраструктуре АЗС, ответ один: туалеты.

У вас весьма необычная для иностранки должность в «Рос­нефти». Вы все время ездите по России.

А. К.:  О да, Россия — огромная страна, это далеко не только Москва. Именно поэтому я начала учить русский. Мне необходимо постоянно находиться в контакте с людьми. Бог наделил меня эмоциональным интеллектом, я умею чувствовать людей. Независимо от региона базовые потребности клиентов одни и те же. К людям надо относиться с уважением, предоставляя услуги должного качества по правильным ценам.

Вы стремились в нефтегаз или это скорее случайность?

А. К.:  Нет, я туда не стремилась. В BP меня взяли именно как ритейлера, а не за мои знания в области нефтегаза. Я в ритейле с 16 лет. Прошла весь путь — от кассира, ассистента-менеджера, менеджера, занималась закупками для магазинов, проработала в самых разных направлениях. Помню, в ходе собеседования в BP я честно призналась: «Я могу помочь вам понять, чего ждет российский потребитель, но я ничего не понимаю в нефтянке». Хотя, безусловно, с тех пор я многому научилась.

Отношение к сделке ТНК-BP c «Роснефтью» было неоднозначным. Существенная часть менеджеров ТНК-BP покинули компанию. Вы остались. Почему?

А. К.:  Сожаления, связанные с этой сделкой, легко понять, если ты часть команды, которая создавала компанию. Это нормально. На их месте я наверняка бы ощущала, что «это моя компания». Но что касается меня, давайте говорить начистоту. Я ушла из компании ТНК-BP в 2010 году, перейдя на работу в «Walmart Россия». Спросите меня, почему я пошла работать в Walmart? Потому что я ритейлер и из-за масштаба компании. Хотя ТНК-BP была большой компанией, объединившись с «Роснефтью», она превратилась в огромную, и это меня привлекло. Да, конечно, на момент сделки люди ощущали, что грядут изменения. Но я верю, что изменения бывают к лучшему. Я ведь тоже могла тогда уйти. Могла бы уехать на родину мужа, на Кипр, лежать себе спокойненько на пляже. Почему я этого не сделала? Меня никогда не покидало ощущение, что мы не достигли пока действительно достаточных результатов, я и моя команда можем сделать больше. Должна признать, без людей, которые работали со мной тогда (к слову сказать, многие работают и сейчас), без этой команды едва ли я достигла бы успеха.

Вы замечаете различия между ТНК-BP и «Роснефтью»?

А. К.:  Я бы сказала, что «Роснефть» — очень формализованная компания. В этом нет ничего плохого. Это просто элемент другой корпоративной культуры. Мне чаще приходится писать официальные письма. Но это просто другой стиль работы.

А когда вы общаетесь с чиновниками в регионах, не чувствуете к себе особого отношения, как к сотруднику «Рос­нефти»?

А. К.:  Поймите правильно: я женщина и иностранка, и, где бы я ни работала, отношение ко мне всегда будет несколько другим, особым. И не так важно, с кем именно приходится сталкиваться по работе. Иногда как сотрудник госкомпании ты ведешь себя немного иначе. Но в принципе деловая культура во всем мире одинакова. Спросите меня, горжусь ли я тем, что работаю в «Рос­нефти»? И я отвечу, что однозначно горжусь. И знаете, во время одной из первых командировок по регионам я была поражена тем чувством гордости, которое испытывают люди, которые работают в «Роснефти». Для меня это было совершенно неожиданным.

Недавно «Роснефть» объявила о выделении своего розничного бизнеса в отдельное юрлицо. А вас повысили до поста вице-президента. Зачем было нужно это преобразование?

А. К.:  Первые два года после сделки с ТНК-ВР все были заняты интеграцией активов и процессов, в том числе и розничного бизнеса. Несомненно, розница сильно отличается, скажем, от добычи. Хотя и не генерирует столько же прибыли. Но это правило едино для всех стран мира. Заниматься розницей необходимо отдельно от остального бизнеса. Все операционные расходы должны быть на поверхности. Это справедливо для всех видов бизнеса, но особенно важно в случае с розницей: рентабельность низкая, а потому необходимо очень строго относиться к операционной работе. И, как независимое юридическое лицо, мы сможем сконцентрироваться на том, чтобы работать более эффективно, предоставляя лучший сервис клиентам по всей России. Наша задача — оставаться номером один в России. Выделение розничного бизнеса в отдельный бизнес в первую очередь связано именно с этим. Для меня лично это возможность быстрее принимать те решения, которые обеспечат эффективную работу компании. Ситуация в рознице меняется постоянно, и нам необходимо адекватно реагировать на эти изменения.

А почему было решено оставить оба бренда: и «Роснефть», и BP? 

А. К.:  «Роснефть» — это более массовый и демократичный бренд, а BP — более премиальный.

magazine.gasad.ru


Смотрите также